Технополис завтра
Самое важное. Самое полезное. Самое интересное...
Новости Мимоходом

Впиваться в науку зубами: каким был великий лингвист Андрей Зализняк

9.04.2020

Андрей Зализняк, крупнейший русский лингвист современности, знал практически всё о берестяных грамотах, «Слове о полку Игореве» и многом другом. Теперь и у нас появилась возможность узнать, каким он был человеком: в издательстве Individuum вышла книга «Истина существует. Жизнь Андрея Зализняка в рассказах ее участников». Вашему вниманию фрагмент из нее.

(рассказывает ученица Зализняка Анна Поливанова)

— Андрей признавал, что у него есть такой какой-то сломанный ген из области честолюбия, он гораздо сильнее проявляется в чем угодно другом, не в области науки: что он лучше играет в футбол, чем другие, что он может переманить даму, за которой он ухаживает, — это все было очень важно. Что он лучше всех других переставит колесо, понимаете? И скажет: «Я уделал такого-то!» Он ходил и: «Хи-хи-хи! А я монтировочкой — раз, и подцепил!» Он был честолюбив, действительно, насчет того, чтобы переставить колесо, насчет выиграть в маджонг: и было видно, как у него прям глаза загораются, когда он выигрывал. А в науке — нет. <…>

Это гениальный совершенно, какой-то потрясающий демократизм в отношении к науке, завязанный, по-моему, просто на том, что он правда слышал музыку сфер и поэтому так и относился к этому — с уважением. Это не имело отношения к этой жизни, где бывают докторские диссертации, где бывают публикации, где бывает «кто кого больше», понимаете?

Там просто есть это: лес, грибы, запах — и он там живет. И когда он туда ныряет, вся эта чепуха остается где-то там. Я такого не видела ни у кого.

(вспоминает бельгийская учительница, постоянная участница Новгородской экспедиции по расшифровке берестяных грамот Изабель Валлотон)

— У него была всегда наука как игра. Это мало все-таки у кого. Я помню, он мне объяснял, он любил цитировать Бернштейна: «Настоящему ученому необходима некая доля тупости». И поскольку он был лишен этой доли тупости, то он себя считал ненастоящим ученым.

Его восприятие мира — что должно быть весело, легко. Почему наука должна быть скучной, когда можно с таким вкусом, всеми зубами впиваться в нее?

Так, мне кажется, у него было во всем в жизни.

***

(реплика Андрея Зализняка из беседы с Владимиром Успенским — другом, профессором математики, идеологом отделения структурной и прикладной лингвистики филфака МГУ)

— Уже сам факт, что сотни тысяч людей сейчас имеют эту профессию, лингвисты все — там уже выработаны способы жизни, способы стремлений, способы оценки, которые носят сильно другой характер, чем когда наука была таким занятием для немногих. В основном чудаков, в основном людей, которые оставили мысль, чтобы когда-нибудь разбогатеть, процветать и прочее.

Сейчас наука должна приносить громадному количеству людей точно такой же зарплатный доход, как и любая другая профессия. И это делает несколько старомодным такое бессмысленное стремление к познанию. Казалось бы.

Но я надеюсь, что на самом деле это не так. В глубине где-то. Но превращение науки в один из видов обычного человеческого существования и добывания себе пропитания — по-видимому, это создает какие-то новые условия, в которых я себя чувствую устаревшим.

***

(из речи Зализняка на церемонии вручения ему литературной премии Александра Солженицына)

В моей жизни получилось так, что моя самая прочная и долговременная дружеская компания сложилась в школе — и с тех пор те, кто еще жив, дружески встречаются несколько раз в год вот уже больше полувека. И вот теперь мне ясно, насколько едины мы были в своем внутреннем убеждении (настолько для нас очевидном, что мы сами его не формулировали и не обсуждали), что высокие чины и почести — это нечто несовместимое с нашими юношескими идеалами, нашим самоуважением и уважением друг к другу.

Разумеется, эпоха была виновата в том, что у нас сложилось ясное сознание: вознесенные к официальной славе — все или почти — получили ее кривыми путями и не по заслугам. Мы понимали так: если лауреат Сталинской премии, то почти наверное угодливая бездарность; если академик, то нужны какие-то совершенно исключительные свидетельства, чтобы поверить, что не дутая величина и не проходимец. В нас это сидело крепко и, в сущности, сидит до сих пор.

Поэтому никакие звания и почести не могут нам приносить того беспримесного счастья, о котором щебечут в таких случаях нынешние средства массовой информации. Если нам их все-таки по каким-то причинам дают, нам их носить неловко.
<…>

***

(рассуждает одноклассник Зализняка и его друг, филолог и режиссер Леонид Никольский)

— Заля ведь как академик — липовый на самом деле. Он не должен был быть академиком. Это ему подфартило. Я не думаю, чтобы он сильно гордился этим обстоятельством. Вся загвоздка в том, как я это понимаю, что он академиком — как бы по рангу — еще лет в тридцать уже был. Но он абсолютно асоциальная фигура. Непонятно, для чего его в академию. Вот пришли люди и сказали: «Вы что, с ума сошли?» — взяли под микитки и привели: вот он будет академиком.

Потому что он, конечно, ничего и не мог сделать, и не делал для того, чтобы стать академиком. И я не очень представляю даже сейчас, как он себя чувствовал на заседаниях, например, на абсурдных. И он не был бы академиком, если бы не было этой заварухи всей. Не был бы, да еще выпендривался бы, гордился ходил бы. Что он и делал, кстати говоря.

Сейчас это притча во языцех — его речь на получении премии Солженицынской, и все цитируют, потому что все балдеют от того, что в жизни существует возможность, когда хотя бы кому-то стыдно брать премии.

***

(рассказывает Изабель Валлотон)

— Настоящий великий ученый будет скромным. Если он не скромный, если ему важны вот эти все чины, значит, он не по-настоящему великий, значит, ему нужно выпендриваться и важничать перед кем-нибудь. А настоящий великий — он же знает, что он великий. Зачем ему? <…>

В прошлом [2017] году было мало грамот [на раскопках в Новгороде] и много граффити у Седова, и ему сдуру предложили объединить эти темы в его сентябрьской лекции. Я как-то с опаской говорю, что, может быть, сделать две части: одна его, грамоты, и вторая — Гиппиус с граффити? Он так на меня разгневался!

За последние годы он был два раза в таком гневе и недовольстве, потому что он боялся смерти. То есть как сказать: может, он не боялся смерти как таковой, а пути к смерти однозначно боялся.

Он же говорил, что хотел бы умереть (собственно, так, как он и умер), не замечая смерти.

Это ведь как раз из того, о чем не расспрашивают. Надо было просто дать ему поле для фантазии, чтобы говорил, и потом самой составить картинку. А допытывать — хотелось бы, конечно, но… Когда он говорил о смерти, а я сдуру его утешала, он говорил: «Ну хватит уже! Ты же знаешь, что пока я об этом говорю, все в порядке!» А когда было не в порядке, тогда он не говорил. Но понятно, когда видишь, что [начальник Новгородской экспедиции с 1962 года, археолог Валентин] Янин уже не выходит, что совсем уже… Об этом он говорил без страха, действительно, а с какой-то озабоченностью. Я, говорит, хожу вот так, а Янин уже даже анекдоты и стихи не помнит. Но, скорее, к этому он спокойно относился.

А про лекцию он разгневался, потому что он ее очень любил. Я помню, он был в гневе, вышел из себя, потом меня вызвал на ковер. Он болел, а я в это время копала у Седова. Вечером вернулась, и он стал допрашивать, почему я такую глупость ему предложила. Он говорит: «Как ты не понимаешь, что сентябрьская лекция…» — ну, в том смысле, что сентябрьская лекция — это что-то необыкновенное. Я почувствовала, что это было, — как допустить, что он умрет и будет какая-то сентябрьская лекция!

***

(вспоминает специалист в области древнерусского языка, постоянный участник Новгородской экспедиции Алексей Гиппиус)

— На самом деле все было проговорено. У меня был с ним разговор незадолго до его смерти. Он его специально начал. Сказал, что какую-то мою лекцию смотрел и она ему очень понравилась, что — он как-то так сказал: «Я спокоен за ближайшие 30 лет этих лекций». Уж не знаю, насколько он может быть спокоен, но по крайней мере вопрос: продолжать или не продолжать — для меня не стоял. Он не планировал умирать, но тем не менее это было сказано за три недели. <…>

***

(говорит друг Зализняка, математик Леонид Бассалыго)

— Он умер в воскресенье, а я с ним в субботу вечером беседовал довольно долго и даже спрашивал про здоровье. Вроде бы ничто не говорило. Я просто его что-то спрашивал про грамоту, может быть, 997-ю или еще какую-нибудь. Про грамоту спросил, а потом просто так уже говорили. А вот на следующий день Лена Рыбина позвонила и сказала, что случилось. А он, конечно же, был в полной силе. Смерть очень завидная. То есть я бы хотел так умереть. <…>

(говорит коллега, заместитель директора по научной работе Института русского языка им. В.В. Виноградова Елена Шмелева)

— Он был абсолютно живой и веселый. Последняя лекция о берестяных грамотах проходила в главном здании университета, он этой своей энергией и драйвом весь зал заводил. Совершенно был на подъеме. Огромная аудитория, и все его любят, и это видно, и он в этой любви купается.

Он был живой до конца. Как-то он умер совсем на бегу. Ощущение было, что у него еще много энергии.
<…>

(говорит дочь Андрея Зализняка, главный научный сотрудник Института языкознания РАН Анна Зализняк)

— Они позавтракали с мамой и разошлись каждый за свой компьютер. В полтретьего мама пришла звать его обедать, а он сидел на диване, облокотившись на спинку, и не отвечал. Он часто так отдыхал. В компьютере была открыта правка «Древнерусского ударения». Мама позвонила сначала Успенскому, а потом, в три часа, мне (мы были в Тарусе): «Что делать, не отвечает?» Я сказала: «Вызови скорую».

Мы три часа ехали через пробки, но успели до того, как приехала перевозка.

Бумажка до сих пор на полках висит: «Зачет 13 янв. Суббота в 12 ч.». Зачет по акцентологии. Он писал такие записочки самому себе, напоминание: лист А4, сложенный пополам. <…>

(говорит зять Зализняка Михаил Михеев)

— Он умер фактически за рабочим столом. Отсел от компьютера на диванчик, откинулся со спокойным выражением лица — и все. Скорее всего, не заметил смерти.

***

(из некролога авторства Александра Пиперски, ученика Зализняка, научного сотрудника Школы филологии НИУ ВШЭ)

— Андрей Анатольевич Зализняк был не только великим ученым, но и человеком, который распространял вокруг себя радость научного познания.

Он мог себе позволить написать заметку об этимологии просторечного слова на букву «ж» или на одном дыхании прочитать двухчасовую лекцию о том, как и зачем образуются такие, казалось бы, недостойные серьезного внимания слова, как «Бутырка», «Нобелевка» и «выпивон», — и делал это на таком же высоком научном уровне, как и все остальное, демонстрируя своим примером, что наука — это не только полезно и важно, но и увлекательно.

Этой светлой радости, которая исходила от него до самого последнего дня, мы, его ученики, никогда не забудем.

источник


 

Loading...
Загрузка...

© 2009 Технополис завтра

Перепечатка  материалов приветствуется, при этом гиперссылка на статью или на главную страницу сайта "Технополис завтра" обязательна. Если же Ваши  правила  строже  этих,  пожалуйста,  пользуйтесь при перепечатке Вашими же правилами.